Супершпионы. Часть 1.

Автор: | 15.01.2016

Словарь второй древнейшей профессии полон захватывающих слов: внедрение, саботаж, предательство, дезинформация, двойные агенты, «подставы», мертвые почтовые ящики.

Как никакая другая тема, полный тайн мир шпионажа вдохновляет фантазию писателей и авторов киносценариев. Легендарные герои Джона Ле Карре или зловещие противники Джеймса Бонда приковывали к себе внимание публики и потому, что во время «холодной войны» и атомного противостояния двух сверхдержав они пробуждали подсознательные чувства страха.

Раскрытие некоторых знаменитых «настоящих» шпионских дел, казалось, подтвердило смертельную опасность, исходящую от агентов и «кротов». Единственная утечка в системе безопасности могла нарушить баланс взаимного устрашения, поставить под угрозу безопасность миллионов людей. Так думали тогда. Иногда так это и было. Вот что делало шпионаж таким угрожающим.

Самыми значительными фигурами Тайной войны сверхдержав были мужчины самого разного склада. Незаметные или блистательные, вдумчивые или спонтанные, трезвые или переполненные эмоциями, они обладали чем-то общим — мужеством, чтобы совершить измену: атомный шпион Клаус Фукс, немецкий физик на службе США, раскрывший Советам тайну атомной бомбы; «крот» Джордж Блейк, агент на службе Ее Величества, выдавший КГБ всю сеть британской разведки в Восточной Европе; «канцлерский шпион» Гюнтер Гийом, разоблачение коего привело к отставке канцлера Вилли Брандта; перебежчик Вернер Штиллер, который после побега на Запад разоблачил десятки агентов разведки ГДР; торговец секретами Джон Уокер, два десятилетия продававший сверхсекретные шифры и коды американских вооруженных сил КГБ; двойной агент Олег Гордиевский, офицер резидентуры КГБ в Лондоне, передававший англичанам ценнейшие тайны. В совокупности эти случаи точно показывают, что же такое был и есть шпионаж: циничная торговля людьми. Только один, атомный шпион Клаус Фукс, уже мертв. Остальные живы: в изгнании, на свободе, в тюрьме.[1] Их дела давно закрыты.
Именно поэтому стало возможно допросить самих шпионов в качестве свидетелей по их собственным делам. Только так можно реконструировать захватывающую историю предательства. И только так можно составить психограмму каждого отдельного шпиона.

На вопрос, почему они стали шпионами, ответы были самые разные. Чистый идеализм так же приводил к смене фронтов, как и шантаж или простая жадность. Но они не только с готовностью занимались своим делом — в игре участвовала всегда и скрытая, подавленная страсть к двойной жизни, обману, камуфляжу.

Роль Иуды несет в себе соблазн. Нескрываемая гордость, с которой супершпионы после часто бесславного конца своей карьеры рассказывают о трюках и уловках, которыми они дурачили противоположную сторону, очевидно, только еще одно доказательство их одиночества.

Эти супермастера второй древнейшей профессии верны, в наивысшей степени, только одному — собственной тяге к обману, или, по меньшей мере, — к уловкам. Описания карьеры великих предателей «холодной войны» — это одновременно истории о злоупотреблении чувствами и о фальшивых надеждах. Отношения агентов и ведущих оперативных офицеров часто напрочь лишены всяческих рыцарских аспектов, о которых порой врут читателям многие шпионские романы. Большие разведки никогда не работают без «двойного дна». В них любят предательство, но не предателей. Самые видные супершпионы в конце своей карьеры — не более, чем инструменты, которыми пользуются, а после сделанной работы — выбрасывают без зазрения совести.

В своих запоздалых оправданиях пенсионеры разведки все время, как молитву, повторяют, что их измена служила сохранению мира. А что им еще говорить?

Итог предателей отрезвляет: шпионаж не оправдывает себя. Остаются раны, причиняющие боль себе и другим: разрушенные браки, разочаровывающее изгнание, часто мучительные воспоминания о людях, вину за смерть которых чувствуешь. Прошлое можно загнать в отдаленные уголки сознания, но совсем избавиться от него нельзя. В конце главной тайной предателя остается его скрытое горе. Для государств шпионаж может быть выгоден, для шпионов — не окупается никогда

Соблазн предательства. Только ли. Восторг и вдохновение .Цель жизни и преклонение перед идеалом Иуды .Преклонение перед этими подлыми методами и тайными средствами. Гигантское усилие по преодолению в себе всего человеческого. Мечта о такой судьбе, и о всех переживаниях связанных с риском и напряжением такой жизни. И то, что люди назовут тебя мразью служит поводом для гордости. Бред. Нет — наша реальность.

Тысячи Павликов Морозовых. Миллионы восторженных зрителей сериалов про Штирлица. Непрерывный поток желающих учиться на шпиона – разведчика. Тайного агента.
Что же они хотели и о чем мечтали. Жить хотели красиво, там, на западе и их же толкать в пропасть, им вредить. Но если не выгорит, то хотя бы устроится секретным сотрудником внутри своего отечества и жить хоть и во второразрядной стране, но за чужой счет все равно.

Времена стали меняться. Предавать стало возможно прямо здесь в собственной стране , своих и в неограниченном количестве. И размечтались- самки стать проститутками, а самцы бандюками. И стали.

Проблема очень далека от понимания. Все еще впереди. За предателями и людей не видно.

Двойной агент

Даже сейчас Олег Анатольевич Гордиевский,[2] родившийся в 1939 году, был полковником советской разведки КГБ. Когда он им стал, в 1985 году, ему предстоял прыжок на пост шефа резидентуры КГБ в Лондоне. На самом деле он уже давно работал как «крот» на британскую разведку. Ей он в течение 11 лет выдавал не только знания о внутренней жизни КГБ, но и его агентов. За это в Советском Союзе он был приговорен к смертной казни. КГБ больше нет. Но смертный приговор Олегу Анатольевичу действует и поныне. Он законно осужденный предатель. Поэтому он боится. Он не говорит, где живет. Он не говорит, как его сегодня зовут. Когда он встречается с нами, то садится на метро, пересаживается на другую линию, затем на третью, а потом еще берет такси. Мы встречаемся в квартире в Южном Кенсингтоне, которую сняли для разговора с ним. Он не хочет, чтобы мы знали, где он живет. Мы встречались и беседовали с ними — с Крючковыми, Грушко и Шебаршиным.

Дело Гордиевского для них — горькое поражение, от которого они никак не могут оправиться. Гордиевский для них — воплощение Зла, не только, потому что ему удалось тайно покинуть Советский Союз, избежав верной смерти, но и потому, что он своим побегом оставил их в дураках — их, до той поры — столь всемогущих. — Да, конечно. Я с 1962 года служил в КГБ. Я был молод, многим интересовался и о многом знал. Я читал в оригинале немецкие, шведские, французские, английские и американские газеты. Я узнавал намного больше, чем обычный гражданин СССР. Я узнал, что Хрущев на 20-м съезде КПСС в 1956 году сказал правду о преступлениях Сталина.

Я узнал, что советская система прогнила изнутри и держалась только на репрессиях. Я был таким образом прекрасно подготовлен. И я знал: единственным средством, чтобы изменить положение в моей стране была помощь Западу. Запад был для меня островом свободы. Этот остров спасет мир, думал я. Так я пошел на контакт с одной западной разведкой. Это произошло в Копенгагене в 1972 году. После посещения кузницы шпионских кадров в Москве Гордиевский в 1966 году начинает свою карьеру в качестве простого «секретаря» советского консульства в датской столице. В 1970 году он вернулся в Москву, в 1972 году — снова очутился в Копенгагене, на сей раз — в качестве «пресс-атташе» посольства. — Я решился в пользу британской разведки, потому что оценивал ее выше, чем американскую. Настоящий благородный герой?

Гордиевский, одинокий рыцарь между блоками, осознавший плохие стороны советской системы и решивший спасти свою страну, шпионя для Запада? Есть и другие объяснения.
— Ваши чистые идеологические мотивы Ваши бывшие руководители не воспринимают. Они утверждают, что причины измены Гордиевского были лишь финансовые: ему нужны были деньги.

— Конечно, они так и должны говорить. Ведь они завидуют мне, потому что им не удалось поймать меня. И потому что никто из них не достиг, как я, уровня идейной борьбы против тоталитарного советского режима. Кто из нас рисковал? Не они же. Я рисковал своей жизнью. Я рисковал своей семьей, которую не мог видеть в течение шести лет. А они служили режиму, пока он не исчез. Я был прав и отстоял свое право, и это они не могут мне простить. У них остался один шанс — клеветать на меня.

— Я называл им агентов КГБ на Западе. Я дал им структуру КГБ. Я передал им документы КГБ. Я информировал их о целях и методах советской разведки. Я рассказал им все, что знал. Иногда некоторые сообщения были для них интереснее, чем я думал. Вот пример. В середине 70-х годов заместитель министра иностранных дел СССР Земсков посетил Данию — он много пил. И когда он был довольно сильно пьян, он сказал: «Мы все — рабы Старой площади.»

— А Ваша семья ничего не знала?

— Ради Бога, нет. Моя жена сошла бы из-за этого с ума. Под «своей женой» он подразумевает свою вторую жену — Лейлу. Она намного моложе его, что обычно бывает в случае вторых браков. Обе его дочки ходят в частную английскую школу. Шпион с семьей, как большинство. Для Джеймса Бонда тут места нет. Когда он говорит о Лейле, то со странной отстраненностью. Они познакомились в Копенгагене, во время его второго пребывания там в качестве «пресс-атташе». Он еще состоял тогда в первом браке — на бумаге. Лейла была секретарем в Международной организации здравоохранения.

Советская колония в Копенгагене состояла из трехсот человек. Неписаным законом было собираться всем вместе на вечерних мероприятиях. Было трудно не познакомиться друг с другом. Гордиевский развелся и женился на Лейле. Она родила ему двух девочек и была счастлива — пока не узнала, что ее муж, полковник КГБ, на самом деле шпионил в пользу британской разведки. Но тогда он уже находился на золотом Западе, а она сидела в серой Москве с двумя маленькими детьми. Он, конечно, никогда ей ничего не рассказывал о своей двойной игре, чтобы не обременять ее.

В КГБ есть пословица: «Агент живет около 10 лет.» И примерно после десяти лет работы на англичан КГБ стал меня подозревать. Мое время прошло, земля под ногами становилась все горячей. Точно я ничего не знал. Но уже в начале 1985 года у меня возникло плохое предчувствие. Что-то было не так. Я чувствовал это.
— Как они вышли на Ваш след? Кто или что Вас выдало?
— Над этим я годами ломал себе голову. Теперь я знаю.

Конечно, было много указаний на утечки информации. И если бы в центре КГБ сложили все камешки мозаики, они раньше вышли бы на меня. Но получилось совсем иначе: в начале мая 1985 года они получили очень достоверную информацию от своего высокопоставленного источника о том, что в лондонской резидентуре сидит западный шпион. Я был единственным, кто попадал под подозрение. От кого пришла эта информация? От Олдрича Хэйзена Эймса, тогдашнего шефа контрразведывательного отдела ЦРУ, ответственного за СССР и Восточную Европу.

Гордиевский всегда гордился своей принадлежностью к ПГУ. Студентом он мечтал о работе в Министерстве иностранных дел. Но затем вербовщик КГБ, его собственный брат, легко поймал его на крючок: жажда приключений, пребывание за границей. В начале шестидесятых годов немногое было нужно чтобы соблазнить молодого честолюбивого студента службой в КГБ.

Гунвор Гальтунг-Ховик была норвежкой. В начале сороковых годов во время немецкой оккупации она влюбилась в русского военнопленного по имени Владимир Козлов и помогла ему бежать в Швецию. После немецкой капитуляции она всеми средствами добилась приема на работу в МИД Норвегии в качестве секретарши — ведь она так хотела в Россию, к Владимиру. В 1947 году ей удалось попасть на работу в норвежское посольство в Москве. Владимир уже ждал ее.

Правда, он успел жениться — но какое это имело значение? Мир был прекрасен. Но Козлов успел стать и связником советской разведки, которая к этому времени снова сменила имя — с НКВД на МГБ. Продлилось не долго, пока Гунвор Ховик передала своему возлюбленному документы из посольства. Теперь ее можно было шантажировать — и так продолжалось тридцать лет. Она была шпионкой по любви, потом агентессой из страха, в конце концов — по привычке. В конце она просто уже не знала иной жизни. В 1956 году Гунвор вернулась в Норвегию и работала секретарем в Министерстве иностранных дел. Под псевдонимом «Грета» она до 1977 года снабжала КГБ тайными документами НАТО, протоколами заседаний кабинета министров, документами со стола норвежского министра иностранных дел — очень интересными материалами для чтения.

Молодым студентом политологии он устраивал в Осло демонстрации против «американского империализма». Резидентура КГБ посеяла семя, которое уже скоро на удивление удачно проросло. Трехольт был тщеславен, и его легко убедили в собственной значимости. Его первым контактным лицом в КГБ был Евгений Беляев, который в начале инвестировал в молодого человека несколько ужинов, проведя их в дискуссиях о международной и особенно о норвежской политике. Он создал у Трехольта чувство, что его не только воспринимают всерьез, но и считают человеком. На самом деле интересен Трехольт стал лишь тогда, когда его сделал своим ассистентом известный адвокат и политик Йен Эверсен. Титов был льстецом и, конечно, дал Трехольту понять, насколько он блистателен и образован — призван к чему-то много большему.
Затем открыли вторую бутылку коньяка.

Официант налил Гордиевскому. Через пару секунд он почувствовал, что с ним что-то не в порядке. Ему подсыпали наркотики. Грушко вышел из комнаты, двое других начали допрос. В коньяк было добавлено химическое вещество, которое специально создано для таких случаев в лаборатории Управления К (контрразведка, разоблачение внутренних утечек). Вещество должно было, с одной стороны, снизить порог тормозных рефлексов человека, расслабляя его и заставляя говорить, с другой стороны — отключить контрольные механизмы его мозга.

Ему казалось, что он сам сидит перед собой. Одна его часть видела, как другая без умолку говорит. Сначала они его спросили, знает ли он «других перебежчиков». Он ответил: «Нет». Но они продолжали: «Ну признай же, что ты английский агент. Мы знаем это. У нас есть неопровержимые доказательства. «Гордиевский снова только отрицал: «Нет, нет, это ошибка. Меня не вербовали. Я не агент!» Потом, чтобы сбить его с толку, они стали задавать другие вопросы: «Как можешь ты гордиться тем, что твоя дочь Мария читает молитву «Отче наш» на английском языке? Ты — чекист, разведчик!» Все это звучало для него, как доносящееся издали. Но внутренний голос из еще нормально функционирующей части его мозга сигнализировал ему: «Ага, значит они знают, что маленькая Мария знает «Отче наш» на английском языке.» Об этом он в Москве говорил только один раз, сидя на софе своей матери. Значит, в ее квартире установлены «жучки»! «Затем они спросили его: «Под Вашей кроватью Вы спрятали антисоветские книги!

Как Вы могли вообще незаконно ввезти эту писанину в страну?» Какое-то время Гордиевский лежал на полу, потому что наркотики сделали свое дело. Оба мужчины, очевидно, играли, распределив свои роли. Тот, кто постарше. с бледным лицом, казался больным. Он вел себя сдержанно.

Позже Гордиевский узнал, что это был генерал Голубев из отдела К ПГУ, занимавшийся поиском двойных агентов в собственных рядах. От чекиста помоложе исходила большая опасность. Он казался умнее и задавал жесткие вопросы. Позднее Гордиевский идентифицировал его по фотографиям в досье британской разведки. Это был полковник Буданов, собака-ищейка отдела К. Буданов поднял лежавшего на полу Гордиевского и грубо прислонил его к столу, на котором лежали остатки фатального обеда: «Признайся, наконец, что тебя завербовал П.» П. был британским разведчиком из МИ 6. «Им было нужно, — говорит сегодня Гордиевский, — мое признание. И я, несмотря на наркотики, чувствовал, что я ни в чем не сознался. Я только говорил: «Я не знаю, о чем Вы говорите!» «Голубев и Буданов оставили его лежащим на полу.

Читайте также:  Современная мифология

Гордиевский лежал возле обеденного стола, был в сознании, но не мог встать. Он находился в состоянии пациента, накачанного наркотиками перед операцией, который, однако, все же мог наблюдать за своей операцией в полном сознании. Через некоторое время Голубев вернулся и принес напечатанный на машинке лист бумаги. «Это Ваше признание», — сказал он. «Вы только что признались в том, что Вы английский шпион. Теперь Вы должны подписать это признание! «Гордиевский попытался громко протестовать, но мог только шептать: «Нет, это неправда. Нет, это не так!» Затем он потерял сознание. Когда он проснулся следующим утром, его мучили ужасные головные боли. Он лежал на верхнем этаже дома, снова появилась супружеская пара официантов дачи и принесла ему кофе.

Гордиевский спросил их: «Вы подсыпали мне что-то вчера в пищу? «Оба непонимающе посмотрели на него и пожали плечами. Очевидно, им приказали не разговаривать с ним. Это были профессионалы — специалисты по обслуживанию «гостей» на одной из оборудованных камерами и магнитофонами дач для допросов КГБ.

Наша цель — экс-боссы КГБ. Мы хотим узнать у них, что они думают о деле Гордиевского. Они все еще возмущены? Или они постарались забыть это свое поражение? Наши оба собеседника, Крючков и Грушко, выглядят как недалекие партаппаратчики старой школы. Они не только удивительно похожи внешне, но и их взгляды похожи как два сапога из одной пары, шагающих по мостовой единым шагом. Владимир Александрович Крючков с 1974 по 1988 годы был начальником Первого Главного Управления — шефом внешней разведки, а затем Председателем КГБ — пока после его участия в августовском путче 1991 года он не был смещен и арестован. То же самое касается его заместителя Грушко, «верного Виктора». Старый коммунистический Советский Союз заклеймил их обоих как «предателей» и бросил в тюрьму. Новая свободная Россия амнистировала их. Теперь оба с нетерпением ждут, когда государство вернет им отобранную у них персональную пенсию.
Мы следовали закону. А вот англичане, — тут брови Крючкова вздымаются вверх — эти англичане нарушили все международные нормы.

— Потому что они вывезли Гордиевского из страны?

— Да. Я никогда не думал, что они могут так грубо нарушать правила игры. Так не поступают. У нас создается впечатление, что для бывшего шефа КГБ непростительна является не сама попытка британской разведки, а тот факт, что она удалась. Виктор Грушко немного погрубее своего хозяина. Когда мы спрашиваем, был ли, по его мнению, Гордиевский идеалистом, или он шпионил для Запада из финансовых соображений, из него просто прет чистая ненависть: «Он лжец и предатель. У меня есть основания говорить, что он в 1970 году попал в некую компрометирующую ситуацию. Его шантажировали, что его вышлют и он избежал этого путем своей измены. «Крючков добавляет: «Он работал за деньги. Человек, который предает свою родину не по убеждениям, а за деньги, вообще больше не человек, а грязная фигура. Гордиевский — непорядочный субъект. «Грушко кивает и продолжает: «Он предал не только свою страну, но и коллектив КГБ. Он предал ценности этого коллектива: товарищество, верность, благодарность — за пару серебренников. «- Но он сам говорит, что не получал никогда денег — и англичане, его заказчики, подтвердили это — никаких денег, по меньшей мере, во время его шпионской деятельности.

Грушко презрительно фыркает: — Это одна из грязных легенд этого господина. Не верьте ни единому его слову.

— Может ли шпион вообще не брать денег?

— Знаете, — говорит Крючков, — я знаю некоторых наших агентов. Ким Филби был чистым, честным человеком. Или Джордж Блейк — человек с твердыми убеждениями, с глубокой верой, с конкретными идеалами. А Гордиевский весь состоит только из дерьма. Убежденность в собственной правоте этих людей непоколебима. Они меряют все пристрастно.

— Был ли Горбачев проинформирован о деле Гордиевского?

— Да. Я сам рассказал об этом Михаилу Сергеевичу. Он был расстроен, но полностью одобрил наши действия. Он не мешал нам в нашей работе, а наоборот усиленно поддерживал. Это ведь еще был Горбачев образца 1985 года — а не 1989!

— Почему Вы так полны ненавистью? — спрашиваем мы Крючкова.

— Потому что он выдал людей, которые помогали Советскому Союзу из идейных соображений. Они были преданы им, они страдают в тюрьме. а он устроил себе красивую жизнь. В конце жизнь такого человека будет мрачной. Он умрет одиноким изменником.

— В чем же состоит разница между тем, кто предает Советский Союз и тем, кто предает свою родину Великобританию?

— Вы имеете в виду Филби и Блейка, — говорит Крючков. — Они оба с самого начала отвергли получение денег. Они помогали нам, потому что видели в нас будущее. Это люди с честными и чистыми убеждениями. У них есть характер, и они заслуживают уважения. А Гордиевский только грязь. Он полон лжи.
Шебаршин — умнейшая голова, интеллектуальный аналитик. В отличие от Крючкова и Грушко, он человек с амбициями на будущее — и с будущим. Удивительным образом его приговор по делу Гордиевского еще жестче, чем у его коллег.

— Он много пил, у него были истории с женщинами, он был труслив и мстителен. Его так называемые идейные соображения? Ему нравился блеск денег. Но лучше звучит, когда говоришь: «Я боролся против коммунистического режима». Иуда тоже предал Христа не потому, что был противником его учения. В большей степени он не смог устоять перед блеском тридцати серебренников.

— Значит, Вы ему не верите?

— Нет, я не верю ему. Он был советским офицером и нарушил присягу. Он предал не систему, а свой народ. Системы приходят и уходят, а народ остается. Мы работали для страны и для народа, а не для системы.

— Но миллионы советских граждан видели это иначе. Для них КГБ был подручным угнетателей и дубинкой государства против народа. — Это могло относиться к внутренним службам.

А я говорю о внешней разведке. Здесь речь шла не об угнетении, а об информации. Мы хотели знать, что планирует противник — для защиты страны и народно предал это. Он мерзавец, подлый жулик, подонок общества. Я ненавижу его и я презираю его. Нас удивляет жесткость обвинения — и непримиримость бывших начальников. Дело Гордиевского для КГБ — до сих пор открытая рана. Снова в Лондоне, мы рассказываем козлу отпущения о моральном его проклятии со стороны его бывших руководителей. Оно не удивляет Гордиевского: — А Вы чего ожидали? Тезис Крючкова, что признавшийся Гордиевский был бы к этому времени уже давно на свободе, вызывает у перебежчика гомерический смех: — Не верьте ни единому его слову. Он не только мясник, но и привычный ко всему лжец. Мы не сомневаемся в том, что сознавшийся Гордиевский был бы расстрелян. Здесь мы на его стороне. Но почему ему не жаль агентов, которых он предал?

Точно в назначенное время на установленном в двухстах километрах от Компанья-Хилл стальном каркасе взорвался атомный заряд. Его ядро состояло из пятикилограммового шара плутония, размером с апельсин. Вспышка огненного шара была ярче Солнца и, несмотря на сильные защитные очки, ослепила на несколько минут наблюдателей на Компанья-Хилл. Когда над «Уровнем Ноль», в центре взрыва, на километры вздыбился в небо столб дыма, горячая волна достигла Компанья-Хилл.
«Было так, как будто открылась раскаленная печка, и оттуда выкатилось Солнце в час заката», — записал один свидетель.

Стальной каркас, на котором техники установили бомбу «Троица», превратился в пар. Асфальт вокруг башни превратился в песок, зеленый и прозрачный, как нефрит. В центре детонации на долю секунды температура была как внутри Солнца — более десяти миллионов градусов по Цельсию.

Создатели «Манхэттенского проекта» принесли на Землю энергию Солнца. Плутониевый «апельсин» высвободил взрывную энергию двадцати тысяч тонн обычной взрывчатки — тротила.

Именно он выдал Москве тайну атомной бомбы. Его звали Клаус Фукс.

Последствия разоблачения «самого гнусного предателя всех времен», как его тогда обозвал американский журнал «Тайм», были чудовищны.

Клаус Фукс родился 29 декабря 1911 года в Рюссельгейме. Мало замеченный мировой общественностью, за шесть лет до того талантливый молодой человек из Ульма по имени Альберт Эйнштейн рассчитал на первый взгляд безобидную математическую формулу, физическое значение которой сорок лет спустя изменило мир: E = mc2 — энергия равна массе, умноженной на скорость света в квадрате. Она говорила о том, что материя может превратиться в энергию, в удивительно большую энергию. Письменное признание, которое двумя десятилетиями спустя напишет Клаус Фукс в офисе британского военного министерства содержит примечательный случай из его гимназических лет: «Мое единственное политическое действие, которое я припоминаю, произошло во время дня празднования провозглашения Конституции Веймарской Республики, когда подавляющее большинство учеников пришло в гимназию с кокардами цветов кайзеровского Рейха. Когда они заметили у меня кокарду с цветами Республики, ее у меня, конечно же, мгновенно сорвали».

Откуда взялось это мужество плыть против течения, даже если его за это колотили всем классом? Ключом к этому проявившемуся еще в дни юношества самосознанию был переживший его самого образ отца — священника Эмиля Фукса, который навсегда остался самым важным для его детей.

Фукс пятнадцать лет спустя писал: «Более всего поразило меня понимание того, что люди раньше были не способны понять их собственную историю и решающие силы общественного развития. Теперь впервые человек был в состоянии понять и контролировать исторические силы, и поэтому он впервые стал действительно свободным. Очень взрывоопасная смесь: протестантская этика ответственности и коммунистическая философия истории. Клаус Фукс сам сплавил из них свои собственные жизненные принципы.

Эмигрант превратился в уважаемого физика-атомщика. Получив докторскую шапочку он переехал из Бристоля в Эдинбург, где убежище от нацистов нашел Макс Борн. Он быстро оценил необычайный талант своего нового ассистента. Вместе ученик и мастер опубликовали работы в научном журнале «Procedings of the Royal Society». Тот, кто публиковался вместе с Борном, уже взобрался на Олимп молодой атомной физики. Фуксу это удалось.

В июне 1940 года еще перед завтраком в дверь немецкого ассистента Макса Борна постучал полицейский. Фукса направили в импровизированно и в спешке устроенный лагерь для интернированных на острове Мэн, а оттуда вместе с 1300 других его земляков отправили на пароходе «Эттрик» в Канаду, в провинцию Квебек. В далекой Канаде, по мнению британского правительства, «пятая колонна» Гитлера не могла больше приносить вред. Бежавшему от коричневого террора коммунисту Фуксу это показалось абсурдом: только потому, что он был немцем, он сразу считался потенциальным агентом нацистов.

Его ярко выраженное чувство справедливости, тоже унаследованное от отца, было сильно уязвлено. Как отвергнутый влюбленный, он отвернулся от Англии. Национальные связи теперь не играли больше никакой роли для Фукса. Германия, за которую он в гимназии подвергался побоям, была раздавлена Гитлером, а его новая избранная родина, к которой он вначале питал самые нежные чувства, заперла его, не обращая внимания на политические взгляды, за колючей проволокой, вместе с настоящими нацистами. Клаус Фукс окончательно потерял веру в собственное национальное «я». Так бюрократический произвол направил его на путь «предательства века».

В конце 1941 года Фукс встретился в Лондоне со своим старым знакомым, с которым он познакомился в Берлине еще в 1933 году — с Юргеном Кучински, тогдашним активистом компартии и агентом советской военной разведки ГРУ, затем верным линии партии живым «рекламным щитом» науки ГДР. Физик намекнул в общих чертах, что может передавать СССР сведения важнейшего значения. Кучински свел Фукса с Семеном Давыдовичем Кремером, официально аккредитованным в советском посольстве в Лондоне в качестве военного атташе, а на самом деле — разведчиком резидентуры ГРУ в Лондоне. Фукс знал его только под именем «Александра». Во время их первой встречи в доме неподалеку от Гайд-Парка Фукс передал своему связнику копии расчетов о высвобождающейся при атомном распаде энергии. Фуксу теперь не нужно было ездить для конспиративных встреч в Лондон, а лишь встречаться в окрестностях Бирмингема с некоей «Соней». Чего не знал Фукс вплоть до своего освобождения из тюрьмы в 1950 году, так это того, что «Соней» была сестра Юргена Кучински Рут, как и ее брат, многолетняя сотрудница советской разведки. Рут Кучински, эффектная темноволосая женщина, вербовала своих любовников, а потом и своего мужа из рядов советских спецслужб.

Более сорока лет спустя, в качестве разведчицы на пенсии в ГДР, она так описывала свои встречи с Фуксом: «Мы встретились и улыбнулись друг другу; нам не нужны были знаки, чтобы узнать друг друга, ведь встреча была спланирована точно так, чтобы мы просто подошли друг к другу и заговорили между собой — и мы использовали принцип пары влюбленных, этот банальный принцип, потому что он был самым безопасным».

Так как он действовал по идейным соображениям, разведке не нужны были деньги, чтобы получать сведения из центра западных ядерных исследований. Но бриллиантом в короне советской разведки источник «Сони» стал лишь в 1944 году.
Американский конгресс присоединился к этой напыщенной оценке. Созданная специально по поводу атомного предательства парламентская комиссия заклеймила Фукса «как шпиона, причинившего наибольший ущерб в истории наций». Предположительно реалистически комиссия оценила выигрыш во времени, который получили советские создатели атомной бомбы благодаря утечке в Лос-Аламосе, в «максимально два года». Это опровергло бессмысленное утверждение атомных «ястребов» в США, что-де СССР «со своей примитивной промышленностью», как соизволил выразиться генерал Гровс, только лет через двадцать располагал бы собственными атомными бомбами. 24 июня 1959 года он получил такую возможность.

Освобожденный досрочно за примерное поведение атомный шпион, которому уже исполнилось сорок восемь лет, сопровождаемый взглядами более сотни журналистов со всего мира, поднялся в лондонском аэропорту Хитроу на борт польского пассажирского самолета, который доставил его в аэропорт Шёнефельд в Восточном Берлине. Там его ожидали племянник Клаус Киттовски и отец Эмиль. Прибытие в «государство рабочих и крестьян» одновременно означало и окончательный возврат в объятия Маркса и Энгельса. Он женился и получил престижный пост в Институте атомной физики в Россендорфе близ Дрездена. Грета Фукс, которую он знал еще со студенческих лет, стала первой женщиной в его жизни, с которой он вступил в интимные отношения.

Джордж Блейк появился из тьмы тридцатилетнего молчания. Семнадцать лет он работал в британской внешней разведке МИ 6, из которых девять лет помимо этого служил КГБ — двойной агент. С 1953 года он выдавал своим друзьям в Москве все доверенные ему секреты. Вред, причиненный им западным спецслужбам, был огромен. После его разоблачения в 1961 году состоялся закрытый процесс, чтобы предотвратить распространение сведений о нем среди общественности и затушевать позор МИ 6. В анналах британской разведки «катастрофа с Блейком» стала точкой абсолютного падения.

Читайте также:  Первушин Оккультные тайны … Часть 2.

После нее ЦРУ больше никогда открыто не работала с англичанами. Старому доверию между союзными службами на десятилетия был нанесен серьезнейший удар. Джордж Блейк родился в семье торговца Альберта Бехара 11 ноября 1922 года в Роттердаме. Отец происходил из семьи константинопольских евреев-сефардов. Мать была из голландской буржуазной семьи, укоренившейся в лоне традиций реформистской церкви. Отец воевал на стороне англичан в Египте во время Первой мировой войны и в благодарность за заслуги получил британское подданство. При этом он выбрал для себя новую фамилию «Блейк».

Во время обеда Джордж Блейк рассказывает о своем детстве, о смерти отца, когда ему было только тринадцать лет, своих школьных годах в Гааге и Каире, о выпускных экзаменах в Роттердаме. Такие многосторонние семейные и культурные влияния еще в молодости сделали из него космополита. Блейк интересуется историями, не только своей собственной. Он сам внимательный слушатель. Конечно, ему ясно, что мы хотим узнать, как он попал в мир разведок. Корни этого процесса нужно искать в событиях Второй мировой войны.

Блейк указывает нам на то, что многие британские разведчики тесно связаны с англиканской церковью, большая часть агентов ЦРУ принадлежит к квакерам. Разведчиков, очевидно, влечет к преувеличенному, бойцовски-миссионерскому моральному духу, который легко может перейти в самооправдание, в опасную максиму: цель оправдывает средства. Перед Пасхой 1948 года Блейк сдал экзамен по русскому языку. Вскоре после этого он получил задание основать резидентуру СИС при британском посольстве в южнокорейской столице Сеуле. Для маскировки его делают вице-консулом. Блейк наблюдает за усиливающимся проникновением агентов Красного Китая и Советского Союза. Он первым сообщает о военных приготовлениях Северной Кореи на 38-й параллели. Но в Лондоне на его информацию внимания не обращают.

Когда вспыхивает Корейская война и северокорейские войска 29 июля 1950 года занимают Сеул, служащих британского посольства: посла Вивиана Холта, консула Нормана Оуэна и вице-консула Джорджа Блейка интернируют в школе. К ним добавляется еще группа англичан и французов. Для них начинается трехлетний путь страданий по лагерям, в постоянном сопровождении голода, холода и смерти.

Военнопленным Джордж Блейк переживает катастрофу войны на стороне северокорейцев. Прежде всего, он переживает мощнейшие авианалеты американских ВВС, превосходящие по силе и разрушениям все, что он видел во время войны в Европе. Долгие беседы с Вивианом Холтом, с которым он изучает «Коран» на арабском языке, и чтение «Капитала» Карла Маркса в лагере Мампо приводят к медленному изменению убеждений в пользу коммунистической идеи. В этой войне, как все сильнее чувствует Блейк, он стоит не на правильной стороне. Он разочарован британским правительством, бросившим его на произвол судьбы, и американскими союзниками, которые в этой войне, как кажется ему, предали все ценности, за которые они боролись во время Второй мировой войны.

«И тогда я спросил себя, стою ли я на правильной стороне. Как сотрудник британской разведки я был обязан всеми средствами подрывать коммунистическую систему. Я был на одной стороне, на стороне союзников, в верности которой я клялся, но мне пришлось признать, что я выбрал неправильную сторону. После долгой паузы я написал однажды короткое письмо такого содержания, что я могу сообщить русским сведения огромной важности. Поздно вечером, когда мои сокамерники спали, я покинул барак, подошел к охране и передал письмо корейскому майору. Это было поздней осенью 1951 года, когда нас, пленных, поодиночке возили на допросы в Мампо, сначала мистера Холта, затем меня, затем мистера Оуэна и других. Там я впервые встретился с моим будущим советским связником. Таким образом, допросы только инсценировались для прикрытия моих контактов с ним.

СИС знала Джорджа Блейка как преданного долгу и успешного офицера разведки. То, что он за один только год, а именно — 1954, передавал в Москву все оперативные приказы секции Y и все технические и структурные детали операции «Золото»(подслушивание в туннеле) — об этом в Лондоне ни в малейшей степени никто не подозревал. Американцы прорыли туннель и подсоеденились к правительственной связи в Берлине.А КГБ стало передавать им дезинформацию. Сведения из Берлинского туннеля вводились и интегрировались на самых разных уровнях в эту систему. Информация и дезинформация таким образом распределялись вместе и проникали во все части системы, так что правильные и неправильные факты больше уже нельзя было разделить друг от друга.

Довольно редко МИ 5 и МИ 6 раскрывали агентов в собственных рядах путем собственной инициативы или детективной работы. Обычно толчок поступал извне: в случае с Блейком — от Михаила Голеневского, польского двойного агента, сбежавшего в декабре 1960 года из Варшавы и перешедшего на сторону ЦРУ. ЦРУ и СИС систематически допрашивали поляка и получили от него документы, подтверждавшие, что в берлинской резидентуре СИС годами «копался «крот».

Одним из документов был годовой отчет СИС о деятельности англичан в Польше, который КГБ передало польской разведке. К этому отчету доступ имели только три «носителя секретов». И к их числу принадлежал Блейк. Эти факты, признание Айтнера, а также катастрофа операции «Золото» оказались достаточны, чтобы заподозрить Блейка в двойном шпионаже.

Допросы проходили в зале заседаний СИС на Карлтон Гарденс, где десятью годами раньше началась разведывательная карьера Блейка. Он собран и сконцентрирован, он отвергает все обвинения и указывает одновременно, что у Шерголда должны быть убедительные доказательства: доказательства, подтверждающие, что Блейк действительно советский шпион. Спираль закручивается все более узкими кольцами. На третий день Блейк признается.

Судья говорил, что каждый человек имеет право на свои личные убеждения, но в Вашем случае отягчающим обстоятельством является то, что Вы не ушли с Вашей службы. Вы остались в ведомстве, на посту, требовавшем доверия, чтобы предавать Вашу родину. Сейчас Вам тридцать девять лет, и Вы должны осознавать тяжесть совершенного Вами преступления, в котором Вы признали себя виновным.

В Союзе Блейк окружен большим уважением и признанием его заслуг. Он награжден орденом Ленина — высшей наградой Советского Союза. Только один разведчик КГБ до него получил такую награду: Рихард Зорге, предупредивший Сталина в 1941 году о немецком нападении. Была ли причиной такой чести со стороны Советов только выдача Берлинского туннеля? Нет, намного важней для Москвы были преданные им агенты СИС. Советский Союз, скала, за которую держалось его поколение, распался. Разочарован ли он?

Он, конечно, ждал этого вопроса. «Я все еще верю в то, — говорит Блейк, — «что самым лучшим и самым совершенным обществом, к которому способно стремиться человечество, может быть только коммунистическое общество. Для этого я хотел работать.

Но в конце 20-го века нам приходится признать, что мы не в состоянии создать такое общество. Человечество еще не достигло такого уровня, ведь коммунизму, чтобы быть успешным, нужны люди с высокими моральными стандартами. Ошибочной оказалась мысль, что изменяя производственные отношения и отношения собственности, изменяется и общество.

Нужно учиться на уроках истории. Самый важный ее урок учит, что невозможно создавать идеальное общество путем насилия. Люди будущего создадут коммунистическое общество, если захотят его, а не если их к этому будут принуждать.

Экс-шпион защищается: «Я всегда оговаривал, что никого из выданных мною не должны казнить. Упрек в мой адрес, что я-де виновен в смерти ряда агентов — выдумка прессы. Если бы это было так, эти факты использовались бы на процессе против меня. Но этого не было.

Но еще на своем процессе Блейк признался, что он выдал Советам не менее сорока агентов СИС. Сегодня он признает, что их действительно было более четырехсот: агентов, работавших на Запад в СССР, ГДР, Польше и Чехословакии. Многие из них просто бесследно исчезли. Многим пришлось отбывать длительные тюремные сроки, другим — сидеть в трудовых лагерях, некоторых перевербовали, и им пришлось шпионить на КГБ. Есть достаточные основания для тезиса, что были и «самые тяжелые случаи», то есть лучшие агенты, приговоренные к смерти и казненные.

Жаль ли ему жертв его измены?

«Нет, ведь они знали, что шли на риск. Мы были солдатами на «холодной войне».

Это распространенное извинение. Им всегда пользуются по обе стороны «Железного занавеса» ветераны ЦРУ, СИС, КГБ: что «холодная война» была настоящей войной с ясными линиями фронтов и понятными образами врага, война разведок, участники которой знали об опасности и знали, на что они шли. Они охотно видят себя солдатами невидимого фронта.

Трудолюбивый, практичный — добродетели, которые Гюнтер Гийом доказал в обеих своих профессиях: как функционер и как шпион. Активность столь расхваленного Гийома не была совсем бескорыстной. Еще как партийный секретарь во Франкфурте, он всегда рассчитывал шансы для своей карьеры — всегда только на правом крыле. «Юлио», как называли его партийные товарищи, так нападал на «красных», что за ним вскоре пошла слава «Пожирателя «Молодых социалистов»». Как раз вовремя подвернулся ему выигравший кандидат в округе № 140. Георг Лебер высоко оценил общительного человека и вскоре ответил ему взаимной симпатией. Казалось, у них одинаковые принципы: закон и порядок, верность, лояльность.

Почему и как Гюнтер Гийом вообще попал в МГБ, об этом много и долго спекулировали. Часто говорили, что его шантажировали членством в НСДАП. В нацистскую партию он вступил семнадцатилетним юношей в 1944 году. Или его («Со мной произошло то же, что с Геншером», — говорит он) действительно приняли «автоматически»? Мы оставим этот вопрос в покое. Такое обстоятельство уже давно было недостаточным средством для шантажа Штази. Выступая свидетелем на процессе против его бывшего начальника Маркуса Вольфа, Гийом объяснил свое решение вступить на шпионскую стезю чисто идейными мотивами: «Мне это доставляло удовольствие.

И у меня был мотив. Это должно было стать искуплением за мое участие во Второй мировой войне.

На самом деле Гюнтера Гийома завербовали очень легко, и сделал

это человек, который решающим образом повлиял на его жизнь: Пауль Лауфер. Разведчик HVA первого поколения стал для молодого Гийома кем-то вроде отца. Его собственный отец в 1948 году покончил с собой, выпрыгнув из окна, потому что после возвращения домой из британского плена узнал, что его жена сменила его на другого мужчину. Всю свою жизнь Гюнтер Гийом искал замену отцу: сначала Лауфер, а потом сам Вилли Брандт сыграли для него эту роль приемного отца.

В Ведомстве Федерального канцлера Гюнтер Гийом постарался, чтобы были забыты все сомнения в его надежности, затягивавшие его прием на работу. Скоро он уже пользовался славой «первой руки»; он был незаменим, всегда там, где в нем нуждались, он заботился обо всем, все организовывал, планировал, ничем особо не выделяясь. Он был человеком «за спиной», кого никто в действительности не знал. Клаус Харппрехт, писавший тогда речи для Вили Брандта и сосед шпиона по комнате, так резюмирует чувства коллег по ведомству к Гийому: «У меня не было к нему антипатии, но и симпатии к нему, Бог знает почему, тоже не было. Он меня не интересовал. Он сам был таким скучным.

Агент при дворе носителя надежд Брандта не успел просидеть и полгода на своем новом посту, как уже получил доступ к документам с грифом «секретно». 8 сентября Гийом получил разрешение читать даже «совершенно секретные» документы. Но такие формальности ему даже не были нужны. Гийому, казалось, абсолютно доверяли и без них. Гийом теперь был одним из трех личных референтов Брандта. Коллега Вильке, первый среди равных, тогда занимался внутренней политикой, Шиллинг — внешней политикой, Гийом, третий человек, — партией. Но все равно он вполне оправдывал свое прозвище «первой руки». Он был прилежен, часто приходил на работу раньше всех, не пугался работы ночью, всегда осторожный, умелый и находчивый. По утрам он привозил канцлеры горячие круасоны из пекарни, варил для него кофе, иногда приводил в порядок кухню, когда было нужно, составлял своему шефу гардероб и привозил ему в отель тапочки. Без него ничего больше не работало.

Но Брандту Гийом не очень нравился. Канцлера раздражало раболепное угодничество Гийома. Для интеллектуала Брандта этот секретарь олицетворял человека, с которым, при нужде, он мог бы часами гулять — в основном, молча, но вовсе не того, с кем он вел бы глубокомысленные беседы и политические дискуссии, как оценивал их бывший журналист. Гийом был хорошим адъютантом — но не более того. Зато лучшей маскировки трудно было найти.
Возглавляемая государственным прокурором Теодором Эшенбургом следственная комиссия, которая в 1975 году по поручению Федерального парламента занималась делом Гийома, пришла к выводу: «Он был умен и расторопен, всегда в готовности, не боялся никакой работы. Он был вежлив и коммуникабелен с коллегами и починенными. То, что он был любопытен и интересовался тем, что скрытно происходило вокруг, не особо выделялось. Такими же были и другие служащие.

Много лет Гийом служил двум господам: «В моей жизни было два мужчины, которым я пытался честно служить — как-бы противоречиво это не звучало — это были Вилли Брандт и Маркус Вольф», — объяснял он позднее. Не пытался ли Гийом так рационализировать шизофрению своего раздвоенного бытия, чтобы поставить его на службу туманному «великому делу»? Гийом, ангел мира, патриот, человек, улучшивший мир?
Ему жаль человека, чьим доверием он злоупотреблял — Вилли Брандта.

В остальном Гийом не показывает ни признаков раскаяния, ни самокритики. Он совершенно точно представляет себе и объясняет другим свою историю. Он видит себя все еще защитником мира, борцом за доброе дело. Только очень жаль, сожалеет он сегодня, что правители не всегда прислушиваются к разведчикам.

О Кристель в то время Гийом уже говорил редко и неохотно делает это и сейчас. Во время процесса пара — эффектно для прессы — показывала посторонним свое дружеское согласие. После возвращения в ГДР они вскоре развелись. По окончании конспирации у них уже не было причин держаться вместе.
В 1981 году Гийома освободили. В ГДР он был награжден не только орденом «За заслуги», но и виллой на озере.
Объединение Германии снова сделала его — на сей раз уже легально — гражданином ФРГ. Возникли ли у Гийома за семь лет заключения новые представления о жизни? Внешне это, конечно, незаметно. Он все еще рассматривает свой шпионаж у Брандта как «шедевр». Историю своей двойной жизни он изображает как захватывающий роман, приключение, в котором участвует только один одинокий герой — Гюнтер Гийом, «разведчик мира», девиз которого: только смелым улыбается удача.
Таким его должен был видеть и сын. Но его он потерял. Пьер отрекся от отца и взял девичью фамилию своей матери: Пьер Боом сегодня полностью на стороне Кристель, которая с горечью вспоминает о годах с супершпионом: «Потерянное время, потерянная жизнь».

«Без своего адвоката я не скажу Вам ни слова», — кричит он в адрес команды хорошо тренированных федеральных полицейских. «О’кей», — отвечает шеф группы Хантер, «сначала мы поедем в Балтимор, в оперативный центр».

Шпион Уокер.«Я поблагодарил всех наших парней, которые целый вечер 19 мая беспрерывно следили за Джоном после его возвращения в отель, так, что он этого совсем не заметил, за их работу и отпустил их домой — на заслуженный выходной. Это было где-то в 11 часов вечера. Лишь пять с половиной часов спустя, в половине пятого мы спустились с арестованным вниз и хотели покинуть отель. Произошедшая там сцена навсегда останется в моей памяти. Все пятьдесят принимавших участие в охоте полицейских собрались перед входной дверью, не говоря ни слова, они хотели только одного: «живьем», так сказать, увидеть вблизи самого удачливого русского шпиона на американской земле. В этой ситуации я услышал от до сего момента совсем несловоохотливого Джона: «Боже мой, а я не предполагал, все эти люди. Все из-за меня!»

Читайте также:  Где все-таки находился Ноев ковчег?

Мой партнер Джимми Колуч отреагировал жестом, выдавшим всю его гордость; затем подъехал полицейский лимузин. Мы сели сзади, посадив Уокера посередине, и рванули вперед. В автомобиле во время всей поездки, почти в течение часа, никто не сказал ни слова, абсолютно ни одного.

По прибытии в Балтимор, специальный агент Боб Хантер открыл своему «подопечному», какую ценную находку ФБР нашло у старого дуба на Партнершип-Роуд, в двухстах метрах за поворотом на Уайтс-Ферри-Роуд в округе Монтгомери: 129 секретных и совершено секретных документов с американского атомного авианосца «Нимитц», непроявленные пленки и — особенно фатально для Джона — написанное им собственноручно письмо в КГБ, где он настаивает на выплате миллиона долларов в качестве премии за его успешную шпионскую деятельность на службе секретной империи в течение почти двадцати лет.

«Мы получили», — рассказывает его бывший ведущий офицер КГБ и в то время заместитель руководителя советской внешней разведки генерал-майор Борис Александрович Соломатин, «около миллиона сверхсекретных американских документов, прежде всего, касавшихся ВМС США, содержавших важнейшие стратегические сведения. Если подумать, что мистер Уокер за те семнадцать лет, когда он сотрудничал с нами, получил около миллиона долларов в качестве гонорара, то мы платили примерно по доллару за каждый совершенно секретный документ». С такой точки зрения Джон Уокер для КГБ был дешевым агентом. Прямой ущерб для американского налогоплательщика можно оценить сегодня не менее чем в 50 миллиардов долларов. Непрямой ущерб вообще нельзя оценить в деньгах. Я совершено убежден в том, что сведения Уокера на многие годы отодвинули время падения коммунистической системы, потому что огромное стратегическое преимущество, получаемое Москвой благодаря возможности читать наши сообщения, укрепляли у упрямых советских военных иллюзии, что они смогли бы еще повернуть вспять тот сдвиг военного баланса сил, который изменился в пользу Запада с началом эры Рейгана.

В конце Джон Уокер говорит: «Сначала приходит цинизм, затем жадность к деньгам, основывающаяся на цинизме; а оттуда уже рукой подать до противозаконного поступка. Кто знает, если бы я работал в банке, не ограбил ли бы я его».

Мы успокоились. Беседа с Уокером состоится. Ведь у его бывшего «куратора» из КГБ мы давно взяли интервью.
История советского шпиона Джона Уокера начинается в 1967 году, незадолго до Рождества.

ФБР просто регистрирует всех, кто входит в советское посольство или выходит из него.

Решительно и быстрым шагом он подходит к железному кованому забору. Шпиону везет: посольская машина как раз покидает территорию. Большие сдвижные ворота открыты.

Русский охранник немного ошарашено глядит, как мимо него в дверь быстро пробегает неизвестный мужчина Дверь только прикрыта. Уокер быстро обращается к женщине-администратору, сидящей в коридоре посольства за простым деревянным письменным столом. «Кто здесь шеф службы безопасности?» — почти выкрикивает он. «Я срочно хочу поговорить с ним».

Он мог бы отказаться от вербовки Уокера. Вместо этого он поступил верно — и получил из этого пользу. Дело Уокера стало удачей в карьере этого человека, для которого получать выгоду из слабостей других людей было так же важно, как и для его шпиона-воспитанника. Понятия, вроде «лояльности», «надежности» и «чести» постоянно извращаются ремеслом предателей — все равно, действуют ли они по идейным или по материальным соображениям. И те и другие очень близки друг к другу.

В конце вечерней беседы Борис Соломатин положил в руку своему новому «сотруднику» конверт. «Штука», тысяча долларов — был мой первый гонорар, усмехается сегодня Джон и добавляет: «Я действовал по принципу, который прекрасно оправдался и во всей моей последующей карьере шпиона: K. I. S. S. (keep it simple stupid) — поступай просто до глупости. Только не привлекай к себе внимания. Точно так же я исчез из здания».
Примером является влияние «Ультра» на ход и исход Второй мировой войны в Европе. «Ультра» — это кодовое обозначение массированной дешифровочной операции (в основном) немецких шифровальных систем, как «Энигма» и «Гехаймшрайбер» («Тайнописец»), проведенной английскими криптографами в Блетчли-Парк близ Лондона.

Мы опросили последних живых свидетелей. Сэр Гарри Хинсли, ведущий мозг дешифровщиков, так сформулировал значение успеха «Ультра»: «Благодаря «Ультра» союзники выиграли все решающие сражения подлодок в Атлантике. Другими решающими для хода войны поворотными моментами были: поражение Роммеля в Северной Африке, воздушная битва Гитлера за Англию, но, прежде всего, операция «Оверлорд»- высадка союзников в Нормандии. Каждый раз, когда немецкий Вермахт, военно-морской флот или ВВС посылали зашифрованную информацию, мы тоже читали ее — с наилучшим результатом примерно со скоростью 80 знаков в час. Время между перехватом немецкого сообщения, его расшифровкой, переводом и дальнейшей отправкой нашим генералам и адмиралам с середины 1944 года составляло только 32 минуты. Такая эффективность в дешифровке кодов противника обеспечила союзникам неоценимые стратегические преимущества. Самым малым в значении было то, что мы не только выиграли войну, но и сократили ее общую продолжительность — по моим консервативным подсчетам — не менее, чем на три года».

Если мы измерим «успех» шпионажа Джона Уокера для КГБ этой меркой, то верно будет сказать: последствия для стратегического паритета были огромны, преимущество для русских неоспоримо — в чрезвычайном случае — смертельный урок!»

С середины 1968 года в дом Уокера текут доллары. Джона уже не удовлетворяет то окружение, в котором он живет. Хотя ведущий офицер КГБ все время предупреждает его, чтобы он не тратил так заметно большие деньги, Джон не может противостоять этому искушению.

Сначала семья Уокеров переезжает в престижный и дорогой «Algonquin House» в Норфолке — район проживания врачей, адвокатов, банкиров и мэра. Это мир, в котором должны осуществиться мечты Уокера. К ним относится шикарная новая яхта, к которой, как в «мыльной опере» добавляется вскоре и молодая любовница. Месячное жалование Уокера как дежурного офицера связи в штабе командующего Атлантическим флотом ВМС США составляет 800 долларов. Дополнительный заработок шпиона КГБ равен четырем тысячам долларов в месяц.

Его жена Барбара задумывается, на чем основано внезапное превращение ее мужа в транжиру. Джон лжет ей: он-де нашел вторую работу. Барбара — временно — принимает такое объяснение. В конце концов, не сердиться же ей из-за того, что закончилась вечная нехватка денег в доме.

Регулярные поставки Советам дешифровальных ключей для американской войны во Вьетнаме позволяет Москве, в первую очередь, своевременно расшифровывать оперативные планы для бомбардировок и перемещений войск США на вьетнамском театре военных действий. Вопрос: как много сведений попадало на письменные столы северовьетнамских генералов?
Джон Ф. Леман, бывший военно-морской министр США, убежден: «Измена Уокера, без сомнений, стоила жизни американским летчикам, потому что Советы заранее могли информировать Ханой о времени и целях предстоящих бомбардировок. Вьетконг спокойно таким образом мог выдвигать зенитные ракеты на нужные позиции.»
Ведущий офицер Уокера Борис Соломатин оспаривает аргумент Лемана. Ради одних только военно-тактических успехов второразрядного союзника в Москве никогда бы не рискнули передавать другим сведения, поставляемые Уокером. Тогда американцы слишком легко смогли бы найти «слабое место» и вывести из игры, и тогда за одну ночь Уокер стал бы совсем бесполезным для Москвы.

Стать дилером, вместо того, чтобы шпионить самому — вот такую следующую цель ставит перед собой Джон Уокер!Он обращается к своему другу. Уокер все окутал секретностью: он теперь сильно рискует, он рассчитывает на нашу дружбу, он должен мне доверять — а потом он вдруг сказал: «Я работаю на Израиль, и я прошу тебя работать со мной». Я спонтанно согласился, потому что это мне показалось привлекательным. Если бы он сказал, что его заказчики — русские, я точно не согласился бы на сделку, которую заключили в баре в тот же вечер: самое большее шесть лет поставщиком для Моссад, через Уокера. Ничего больше. С моей тогдашней колокольни, это не имело ничего общего с государственной изменой. То, что, в конце концов, это свелось все же именно к ней, меня и сейчас очень огорчает. Но двадцать лет назад мне это совсем не было ясно. Тут вы должны мне поверить».

Когда речь заходит о вербовке Джерри Уитворта Джон не может сдержать самодовольной улыбки. «Да, — подтверждает он. Мне нужно было как-то подсластить ему пилюлю. Израиль интересовал Джерри. Я знал это».

Джерри, впрочем, не удивляется, что Израилю может пригодиться подобный секретный материал. В это время Израиль в отчаянном положении, он прижат спиной к стене, окружен враждебным к нему арабским миром. «Шестидневная война» состоялась только шесть лет назад, «Война Судного дня» — прошлой осенью. Государство евреев только тогда получит шансы на выживание, если сможет сохранить свое технологическое преимущество. Ну разве это не гуманный акт — по мере сил помогать маленькому и нуждающемуся в помощи Израилю? Особенно, если за этот акт хорошо платят?
В конце семидесятых годов Борис Александрович Соломатин сообщает своему подопечному Уокеру, что в Советском Союзе ему присвоят звание адмирала ВМФ. Конечно, Джону нет с такого звания никакого толку, но это подтверждает, что он за десять лет службы секретной империи КГБ стал для нее незаменимым. Тут же он требует повышения премий, из которых, правда, Джон, хотя и отдает большую часть своему «личному агенту» Джерри, все равно оставляет для себя — помимо половины месячного жалования Джерри от КГБ в размере четырех тысяч долларов — не менее трети: обычно между тремя и пятью тысячами долларов.

Уже вскоре после первых успехов Джерри в «подводном плавании» Уокер может позволить себе уйти с флота. Дилер выбирает для себя почти превосходное прикрытие: он становится частным детективом. Свою фирму он цинично называет «Counter-Spy» — «Контрразведчик».

«Совершенно неожиданно он очень стал интересоваться всем, что происходило в моей жизни, особенно моим намерением завербоваться в армию» — вспоминает дочь Джона Лаура. Я сначала не поняла, почему. Я думала: «Наконец-то ты стала что-то значить для твоего отца». Но у Джона Уокера ничего не бывает без задних мыслей! И вскоре он подходит к ней со своими настоящими намерениями: «Ты можешь заработать деньги, если будешь поставлять мне кое-какие секретные вещи». Он не упоминал, что они предназначались бы для русских. Он только сказал «для одной зарубежной страны», и что так «делают все и в этом нет ничего особенного».
Когда Лаура отказывается, Джон, не теряя времени, обращается к своему брату Артуру. Арт Уокер работает на фирме «VSЕ Corporation», обеспечивающей корабли ВМС США важным оборудованием. Законы о борьбе со шпионажем ему знакомы, перед приемом на работу в «VSE» его соответственно учили этому и тщательно проверяли на предмет его надежности как носителя «конфиденциальных» сведений.
Джон Уокер целится с уверенность. в слабое место Артура, чтобы завербовать его и сделать податливым перед желаниями КГБ. Он упрекает своего брата в том, как легкомысленно тот в 1979 году растратил деньги и потерял все перспективы на успех управляемого ими обоими семейного предприятия «Walker Enterprises». В конце концов, это были деньги Джона, а Арт не сумел с ними обращаться. Потому он должен «немного» своему брату.

По нужде Джону Уокеру приходится после неудачи с Лаурой и Артуром усиленно обхаживает своего сына Майкла. Целенаправленно он готовит из него шпиона.

В 1982 году Майкл Уокер поступает на службу в ВМС США. Уже два года спустя, поднявшись по служебной лестнице, он попадает в 1984 году как раз туда, где он может пригодиться папе Джону — в отдел оперативного планирования атомного авианосца «Нимитц — настоящую золотую жилу для молодого шпиона КГБ с массой секретных и совершенно секретных материалов о новейших системах вооружений западного военного блока, о спутниках-шпионах и детальных оперативных планах на случай войны. Вспоминая это время, Майкл уверен, что отец «продвигал» его не только с целью сохранения своих связей с КГБ, но к тому же «регулярно обманывал» во всем, что касалось финансовой пользы от него как от поставщика Джона Уокера. Майкл до сих пор обижен:

«Мой отец обещал мне пять тысяч долларов в месяц. За всю мою шпионскую карьеру, такую короткую для меня и, наоборот, такую долгую для других, я получил всего одну тысячу долларов. Это нужно рассмотреть с точки зрения времени. Мне придется отсидеть за решеткой как минимум двадцать пять лет, так что за каждый день в тюрьме я получил меньше 25 центов. Вот так шутка!»

Даже после более девяти лет заключения папа Джон не выказывает никакого раскаяния, слыша этот аргумент своего сына: «Работа шпиона кормила человека, занимавшегося ею.

Мой сын смог бы меня заменить. Так я тогда это себе представлял. Свои деньги я, в основном, вложил в недвижимость. Мой план состоял в том — и я кое-чем уже занялся в этом направлении — чтобы подсчитать наконец выручку. Я хотел сбежать, совсем скрыться из виду».
На этой продвинувшейся стадии нашего интервью с Уокером-старшим нас уже даже это больше не удивляет: сделка с Советами как «легитимное» наследство «шпионской династии Уокеров». Об этом мечтал дилер. Ведь все было так легко!
Шпионская сеть Уокера лопнула по другой, более понятной причине. 17 ноября 1984 года Барбара Уокер звонит в телефонную справочную службу. Она хочет узнать, есть ли где-то поблизости от ее дома близ Бостона, штат Массачусетс, отделение ФБР. «В Хайннисе,»- звучит ответ. Через пять минут она по телефону звонит агенту ФБР Уолтеру Прайсу. Прайс сразу замечает, что женщина на том конце провода совершенно пьяна. История о ее муже, якобы шпионе КГБ, звучит фантастически. Тем не менее, Прайс соглашается заехать к Барбаре.

Через две недели после звонка в ФБР наконец-то происходит ее встреча с федеральным полицейским. После двухчасового интервью с Барбарой он так ни в чем и не уверен. Как ему измерить, сколько правды в показаниях разведенной супруги и очевидной алкоголички, которая хочет подставить под топор своего бывшего мужа за то, что он развлекается с молодыми женщинами? Сведения о шпионской деятельности ее бывшего мужа не кажутся основательными агенту Прайсу. Результат: «Информация не оправдывает дальнейших усилий».Такой вывод делает Уолтер Прайс после своего краткого отчета, который попадает во внутреннее «нулевое досье» — «собрание сказок» ФБР в Бостоне.

Весь декабрь 1984 года и первые две недели января следующего года Барбару никто в ФБР не беспокоит. За это время Лаура позвонила своей матери в Буффало, чтобы поздравить ее с днем рождения. С этого времени дочь Барбары тоже знает о визите ФБР.

Лаура обещает матери со своей стороны поговорить с агентом ФБР, чтобы придать больше достоверности показаниям Барбары. И действительно, после этого Прайс еще раз пишет отчет, копии которого на сей раз даже отсылаются в Вашингтон и Норфолк.

Вечером 21 мая 1985 года были взяты все участники шпионской сети: сын Джона Майкл, брат Джона Артур, друг Джона Джерри Уитворт.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *